Услышав крик, я вздрогнул и машинально нажал на тормоз. Неподалеку отменя на тротуаре дрались парень и девушка...
Он и Керн крались на цыпочках по узкомугрязному коридору. Они бежали так тихо, что слышали, как капает вода изкрана над сточной трубой...
Мистеру Вульфукрайне неприятно, когда женщина дрожит: он может даже вбить себе в голову,что вы собираетесь закатить истерику, и тогда никто на свете не заставитего выслушать вас...
И из-за какой-то беды поезд два часа простоял на полустанке и пришел в
Москву только в три с половиной. Это огорчило Натку Шегалову, потому что
севастопольский скорый уходил ровно в пять, и у нее не оставалось времени,
чтобы зайти к дяде.
Тогда по автомату, через коммутатор штаба корпуса, она попросила
кабинет начальника - Шегалова.
- Дядя, - крикнула опечаленная Натка, - я в Москве!.. Ну да: я, Натка.
Дядя, поезд уходит в пять, и мне очень, очень жаль, что я так и не смогу
тебя увидеть.
В ответ, очевидно, Натку выругали, потому что она быстро затараторила
свои оправдания. Но потом сказали ей что-то такое, отчего она сразу
обрадовалась и заулыбалась.
Выбравшись из телефонной будки, комсомолка Натка поправила синюю
косынку и вскинула на плечи не очень-то тугой походный мешок.
Ждать ей пришлось недолго. Вскоре рявкнул гудок, у подъезда вокзала
остановилась машина, и крепкий старик с орденом распахнул перед Наткой
дверцу.
- И что за горячка? - выбранил он Натку. - Ну, поехала бы завтра. А то
"дядя", "жалко"... "поезд в пять часов"...
- Дядя, - виновато и весело заговорила Натка, - хорошо тебе - "завтра".
А я и так на трое суток опоздала. То в горкоме сказали: "завтра", то вдруг
мать попросила: "завтра". А тут еще поезд на два часа... Ты уже много раз
был в Крыму да на Кавказе. Ты и на бронепоезде ездил и на аэроплане летал. Я
однажды твой портрет видела. Ты стоишь, да Буденный, да еще какие-то
начальники. А я нигде, ни на чем, никуда и ни разу. Тебе сколько лет? Уже
больше пятидесяти, а мне восемнадцать. А ты - "завтра" да "завтра"...
- Ой, Натка! - почти испуганно ответил Шегалов, сбитый ее бестолковым,
шумным натиском. - Ой, Натка, и до чего же ты на мою Маруську похожа!
- А ты постарел, дядя, - продолжала Натка. - Я тебя еще знаешь каким
помню? В черной папахе. Сбоку у тебя длинная блестящая сабля. Шпоры: грох,
грох. Ты откуда к нам приезжал? У тебя рука была прострелена. Вот однажды ты
лег спать, а я и еще одна девчонка - Верка - потихоньку вытащили твою саблю,
спрятались за печку и рассматриваем. А мать увидала нас да хворостиной. Мы -
реветь. Ты проснулся и спрашиваешь у матери: "Отчего это, Даша, девчонки
ревут?" - "Да они, проклятые, твою саблю вытащили. Того гляди, сломают". А
ты засмеялся: "Эх, Даша, плохая бы у меня была сабля, если бы ее такие
девчонки сломать могли. Не трогай их, пусть смотрят". Ты помнишь это, дядя?
- Нет, не помню, Натка, - улыбнулся Шегалов. - Давно это было. Еще в
девятнадцатом. Я тогда из-под Бессарабии приезжал.
Машина медленно продвигалась по Мясницкой.
...
- А что теперь? - осведомился Маартен.
- Один из них приближается к кораблю. Вероятно, вождь. А может быть,
это жертвоприношение?
- Как он одет?
- На нем... Как бы это сказать... Лучше бы вы посмотрели сами.
Маартен уже успел с помощью приборов составить представление о Дюрелле.
Планета обладала пригодной для дыхания атмосферой, сносным климатом, даже
гравитация оказалась близкой к земной. На Дюрелле имелись богатейшие
залежи радиоактивных элементов и редких металлов. Но самое главное -
приборы указывали на полное отсутствие вирулентных микроорганизмов и
ядовитых испарений, из-за которых пребывание землян на планете могло
оборваться трагически.
Словом, Дюрелл мог стать бесценным партнером Земли при условии, что
дюрелляне будут настроены дружественно, а посланцы с Земли сумеют тонко и
тактично провести переговоры.
Подойдя к экрану, Маартен начал рассматривать дюреллян.
- На них одежды пастельных тонов. Нам следует одеться так же.
- Есть!
- Они не вооружены. Мы тоже выйдем безоружными.
- Так точно!
- Они обуты в сандалии. Придется и нам идти в сандалиях.
- Слушаюсь!
- Но вот на лицах у них отсутствует всякая растительность, - продолжал
Маартен. - Прости меня, Эд, но твои усы...
- Нет-нет, только не это! Умоляю! - Кросвелл в непритворном ужасе
прикрыл ладонью предмет своей гордости.
- Боюсь, с этим ничего не поделаешь, - с напускным состраданием
вздохнул Маартен.
- Я их полгода отращивал! - запротестовал юноша.
- Придется с ними расстаться. Они будут бросаться в глаза.
- Не вижу для этого причин, - негодующе возразил Кросвелл.
- Самое главное - первое впечатление. Если оно окажется
неблагоприятным, это сильно затруднит, если вовсе не сделает невозможными
дальнейшие контакты...
