На каменных стенах сохранились выцветшие фрески, в основном изображающие батальные сцены. На крюках висело старинное оружие, покрытые пятнами ржавчины мечи и сабли, огромные..
; 5
&nb..
Как всегда бывает в таких сумерках, все яркие пятна как бы засветились — красные листья и золотисто бурые грибы горели собственным мрачным огнем...
Был час, когда люди
возвращались с работы. Неумолчно гремели грузовики и трамваи. Но все это
нравилось Натке - и людской поток, и пыльные желтые автобусы, и звенящие
трамваи, которые то сходились, то разбегались своими путаными дорогами к
каким-то далеким и неизвестным ей окраинам: к Дангауэровке, к Дорогомиловке,
к Сокольникам, к Тюфелевой и Марьиной рощам и еще и еще куда-то.
И, когда, свернув с тесной Мясницкой к Земляному валу, шофер увеличил
скорость так, что машина с легким, упругим жужжанием понеслась по
асфальтовой мостовой, широкой и серой, как туго растянутое суконное Одеяло,
Натка сдернула синий платок, чтобы ветер сильней бил в лицо и трепал, как
хочет, черные волосы.
В ожидании поезда они расположились на тенистой террасе вокзального
буфета. Отсюда были видны железнодорожные пути, яркие семафоры и крутые
асфальтовые платформы, по которым спешили люди на дачные поезда.
Здесь Шегалов заказал два обеда, бутылку пива и мороженое.
- Дядя, - задумчиво сказала Натка, - три года тому назад я говорила
тебе, что хочу быть летчиком или капитаном морского парохода. А вот
случилось так, что послали меня сначала в совпартшколу, - учись, говорят, в
совпартшколе, - а теперь послали на пионерработу: иди, говорят, и работай.
Натка отодвинула тарелку, взяла блюдечко с розовым, быстро тающим
мороженым и посмотрела на Шегалова так, как будто она ожидала ответа на
заданный вопрос.
Но Шегалов выпил стакан пива, вытер ладонью жесткие усы и ждал, что
скажет она дальше.
- И послали на пионерработу, - упрямо повторила Натка. - Летчики летят
своими путями. Пароходы плывут своими морями. Верка - это та самая, с
которой мы вытащили твою саблю, - через два года будет инженером. А я сижу
на пионерработе и не знаю - почему.
- Ты не любишь свою работу? - осторожно спросил Шегалов. - Не любишь
или не справляешься?
- Не люблю, - созналась Натка. - Я и сама, дядя, знаю, что нужная и
важная... Все это я знаю сама. Но мне кажется, что я не на своем месте. Не
понимаешь? Ну вот, например: когда грянула гражданская война, взяли бы тогда
тебе и сказали: не трогайте, Шегалов, винтовку, оставьте саблю и поезжайте в
такую-то школу и учите там ребят грамматике и арифметике. Ты бы что?
- Из меня грамматик плохой бы тогда вышел, - насторожившись, отшутился
Шегалов. Он помолчал, вспомнил и, улыбнувшись, сказал: - А вот однажды сняли
меня с отряда, отозвали с фронта. И целые три месяца, в самую горячку,
считал я вагоны с овсом и сеном, отправлял мешки с мукой, грузил бочонки с
капустой. И отряд мой давно уже разбили.
... Конечно, я не окончательно свихнулся,
понимал, что это всего лишь мечта, сновидение, и так оно и осталось бы, если
бы не эти деньги. Я прямо грезил средь бела дня, придумывал всякие истории,
вроде я ее встречаю, совершаю подвиги, она восхищается, мы женимся и всякое
такое. Ничего дурного и в голове не держал. Потом только. Но это я еще
объясню.
В грезах этих она рисовала картины, а я занимался своей коллекцией.
Представлял себе, как она меня любит, как ей коллекция моя нравится, как она
рисует и раскрашивает свои картины. Как мы с ней вместе работаем в красивом
современном доме, в большущей комнате с таким огромным окном из цельного
стекла, и вроде собрания секции жесткокрылых в этой комнате проходят. И я не
молчу, как обычно, чтоб ненароком не сморозить чего, и мы с ней - хозяин и
хозяйка, и все к нам с уважением. И она такая красивая - светлые волосы,
серые глаза, - что от зависти все мужики зеленеют, прямо на глазах.
Ну конечно, эти все приятные мечты таяли, когда я видел ее с одним
парнем, самоуверенным, наглым, из тех, кто позаканчивал частные школы и
теперь раскатывают в спортивных автомобилях. Я раз на тотализаторе встретил
его, он стоял у соседнего окошечка. Я вносил, а он получал. И говорит,
дайте-ка мне полусотенными. А вся шутка в том и заключалась, что выигрыш у
него был всего-то десять фунтов. Все они так. Ну, я видел иногда, как она в
его машину садится, встречал их вместе или видел, как они в этой машине по
городу катаются. Ну, тогда я очень бывал резок со всеми на работе и не
вписывал "X" в дневник энтомологических наблюдений. (Это все до того, как
она в Лондон уехала. Тогда уж она его бросила.) В такие дни я позволял себе
дурные мысли. Тут уж она рыдала и валялась у меня в ногах. Один раз даже я
представил себе, как бью ее по щекам: как-то видел в одной пьесе по телеку,
парень дал пощечину своей подружке. Может, тогда-то все и началось.
Мой отец погиб в автокатастрофе. Мне было два года. Случилось это в
1937-м...
