И там мне сказали, что хотя аппарат и исправный, но это не шесть
на девять, марка старая, и пластинок такого размера в продаже нет и не
бывает.
Взбешенный, я помчался разыскивать Юрку. Но его ни у себя дома, ни во
дворе не было, а попался он мне на глаза только к вечеру, когда, усталый и
обессиленный от поисков и расспросов, я уже с трудом ворочал языком.
- Экая беда! - пожалел меня Юрка. - Так-таки говорят, что нет и не
бывает?
- Так-таки нет и не бывает! - с отчаянием повторил я. - Да что ты
притворяешься, Юрка! Ты все и сам знал раньше.
- Ну вот, знал! Что я, фотограф, что ли? Кабы ты меня про аэроплан
спросил - это другое дело: фюзеляж, пропеллер, хвостовое управление...
Дернул ручку на себя - он вверх пошел, двинул вперед - он книзу. А фотографы
- это для меня не люди... а тьфу! То ли дело летчики!..
- Юрка, - попросил я, - давай пойдем к Витьке Чеснокову, пусть он тогда
забирает аппарат, а деньги отдаст обратно!
- Что ты! Что ты! - удивился Юрка. - Да у него и денег-то давно уж нет!
За тридцатку он вчера купил балалайку, сколько-то отдал жене, сколько-то
теще. Ну, может быть, какая-нибудь пятерка осталась. Нет, брат, ты уж лучше
терпи.
Горе мое было так велико, что я едва удерживался от того, чтобы не
брякнуть фотоаппарат о камни. Юрка заметил это и надо мной сжалился.
- Друг я тебе или нет? - воскликнул он, ударяя себя кепкой о колено.
- Конечно, нет... то есть, конечно, друг... И тогда... что мы делать
будем?
- А коли друг, так пойдем со мной! Я тебя из беды выручу.
Мы прошли с ним через два квартала в мастерскую, в которой Юрка, надо
думать, бывал не раз, и здесь, едва глянув на мой (очевидно, уже им
знакомый) фотоаппарат, мне сказали, что можно переделать на шесть и девять.
Цена - сорок рублей, задаток - десять.
- Выкладывай, - торжествующе сказал Юрка. - То-то вас, дураков, учи да
учи, а спасиба и не дождешься!
- Юрка, - спросил я, - а где же я потом возьму остальную тридцатку?
- Наберешь! Наскребешь понемножку, а нет, так я за тебя аппарат
выкуплю. Себе возьму, а ты накопишь денег, мне отдашь, - он тогда, аппарат,
опять твой будет!
С тяжелым сердцем заплатил я десять рублей и понуро побрел к дому.
- Не скучай, - посоветовал мне на прощание Юрка. - Ты по вечерам садись
на шестой или на метро и кати чуть что в Сокольники - там мы гуляем весело.
Дома в ящике для почты я нашел от Барышева записку.
... Стоит мышлению начаться, и оно уже подтачивает. Поначалу роль общества здесь не велика. Червь сидит в сердце человека, там его и нужно искать. Необходимо понять ту смертельную игру, которая ведет от ясности в отношении собственного существования к бегству с этого света.
Причин для самоубийства много, и самые очевидные из них, как правило, не самые действенные. Самоубийство редко бывает результатом рефлексии (такая гипотеза, впрочем, не исключается). Развязка наступает почти всегда безотчетно. Газеты сообщают об " интимных горестях" или о " неизлечимой болезни" . Такие объяснения вполне приемлемы. Но стоило бы выяснить, не был ли в тот день равнодушен друг отчаявшегося - тогда виновен именно он. Ибо и этой малости могло быть достаточно, чтобы горечь и скука, скопившиеся в сердце самоубийцы, вырвались наружу.
Воспользуемся случаем, чтобы отметить относительность рассуждений, про водимых и этом эссе: самоубийство может быть связано с куда более уважительными причинами. Примером могут служить политические самоубийства, которые совершались " из протеста" во время китайской революции.
Но если трудно с точностью зафиксировать мгновение, неуловимое движение, при котором избирается смертный жребий, то намного легче сделать выводы из самого деяния. В известном смысле, совсем как в мелодраме, самоубийство равносильно признанию. Покончить с собой значит признаться, что жизнь кончена, что она сделалась непонятной. Не будем, однако, проводить далеких аналогии, вернемся к обыденному языку. Признается попросту, что "жить не стоит". Естественно, жить всегда нелегко. Мы продолжаем совершать требуемые от нас действия но самым разным причинам, прежде всего и силу привычки. Добровольная смерть предполагает, пусть инстинктивное, признание ничтожности этой привычки, осознание отсутствия какой бы то ни было причины для продолжения жизни, понимание бессмысленности повседневной суеты, бесполезности страдания.
Каково же это смутное чувство, лишающее ум необходимых для жизни грез? Мир, который поддается объяснению, пусть самому дурному, - этот мир нам знаком. По если вселенная внезапно лишается как иллюзий, так и познаний, человек становится в ней посторонним...
