По иронии судьбы у Лос Анджелеса существует свой личный разлом, проходящий под улицами города. Его название – разлом Ньюпорт Инглвуд. Когда в 1933 году од..
- Чего вы приморцев не держали? Небось в тылу сидят, одеты и обуты... Одних штабов, как собак, расплодилось...
- Верно, Кирюха...
Поэтому я считаю нужным подчеркнуть, что вся эта часть переживаний Мартина Чезлвита есть буквальный пересказ протоколов публичных заседаний в Соединенных Штатах (а осо..
Наш батальон вступал в село.
Пыль походных колонн, песок, разметанный взрывами снарядов, пепел
сожженных немцами хат густым налетом покрывали шершавые листья кукурузы и
спелые несобранные вишни.
Застигнутая врасплох немецкая батарея второпях ударила с пригорка по
головной заставе зажигательными снарядами.
Огненные змеи с шипением пронеслись мимо. И тотчас же бледным,
прозрачным на солнце пламенем вспыхнула соломенная кровля пустого колхозного
сарая.
Прежде чем броситься на землю, секретарь полкового комсомола Цолак
Купалян на одно-другое мгновение оглянулся: все ли перед боем идет своим
установленным чередом и где сейчас находится комбат?
Командир батальона старший лейтенант Прудников был рядом, за углам
хаты. Соскочив с коня и бросив поводья ординарцу, он уже приказывал
четвертой роте броском занять боевой рубеж, пятой - поддержать огнем
четвертую, а шестой - усилить свой фланг и держаться к локтю пятой.
Дальше следовали приказы разведчикам, пулеметчикам, минометчикам,
взводам связи, связным от артиллерии...
И вот пошла четвертая, пошла пятая.
Все пошло - вернее, поползло по пшенице, по гречихе, головой в песок,
лицом по траве, по земле, по сырому торфяному болоту.
Грохот усиливается.
Бьют вражеские минометы. Горят хаты. Людей не видно. И поэтому сначала
кажется, что среди этого разноголосого визга и грома никакого осмысленного
порядка нет и быть не может.
Но вскоре оказывается, что свой незримый железный порядок у этого боя
есть.
Вот в лощине спешно складывают свой тяжелый груз и открывают огонь
минометчики.
С холма по картофельному полю кубарем, перекатываясь с боку на бак,
тянет телефонный провод комсомолец Сергиенко. Радист ставит под густым
орешником маленькую, похожую на ежа, станцию.
Вдруг - ба-бах! - не туда поставил. Обжегся, поежился, перетащил ящик в
канаву, нацепил наушники и что-то там накручивает, настраивает.
Четвертая рота врывается на рубеж. Вот крайняя хата Три минуты назад
здесь был враг. Он убежал. В панике, в спешке Еще и сейчас внизу, меж
кустами, перебегают вражеские солдаты. Один, два, три... пятнадцать...
сорок! Стоп! Уже не сорок...
Взмокший пулеметчик с ходу рванул пулемет, нажал на спуск "максима", и
счет разом изменился.
... Она только сейчас поднялась с постели. Наша уличка старинная,
узкая, Лизу нам отлично видно, а ей -- нас, и она это знает. Потому и
становится перед окном. Вдруг ее большой рот растягивается в улыбку, сверкая
зубами, она разражается хохотом и указывает на мое зеркальце. Ее зоркие
глаза хищной птицы заметили его. Я злюсь, что пойман с поличным, но делаю
вид, будто ничего не замечаю, и, окружив себя облаком дыма, отхожу в глубь
комнаты. Лиза усмехается. Я выглядываю в окно, но не смотрю на нее, а
притворяюсь, будто киваю кому-то идущему по улице. В довершение посылаю ему
воздушный поцелуй. Лиза попадается на эту удочку. Она высовывается из окна,
чтобы посмотреть, с кем же это я здороваюсь. Но никого нет. Теперь усмехаюсь
я. А она сердито стучит себя пальцем по лбу и исчезает.
Собственно говоря, не известно, зачем я разыгрываю всю эту комедию.
Лиза, что называется, "роскошная женщина", и я знаю многих, кто охотно
платил бы по нескольку миллионов за то, чтобы наслаждаться каждое утро
подобным зрелищем. Я тоже наслаждаюсь, но все же меня злит, что эта ленивая
жаба, вылезающая из постели только в полдень, так бесстыдно уверена в своих
чарах. Ей и в голову не приходит, что не всякий сто же минуту возжаждет
переспать с ней. Притом ей, в сущности, это довольно безразлично. Лиза
продолжает стоять у окна, у нее черная челка, подстриженная, как у пони,
дерзко вздернутый нос, и она поводит грудями, словно изваянными из
первоклассного каррарского мрамора, точно какая-нибудь тетка, помахивающая
погремушками перед младенцем. Будь у нее вместо груди два воздушных шара,
она так же весело выставила бы их напоказ. Но Лиза голая, и поэтому она
выставляет не шары, а груди, ей все равно. Просто-напросто она радуется, что
живет на свете и что все мужчины непременно должны сходить по ней с ума.
Затем она об этом забывает и набрасывается прожорливым ртом на завтрак. А
тем временем мясник Вацек устало приканчивает несколько старых извозчичьих
кляч.
Лиза появляется снова...
