Когда же он с жаром стал говорить о
рабочих и даже работницах, с оружием в руках защищавших
революцию в Питере, она только спросила:
-- Но это должно быть в большинстве -- испорченные женщины?
-- Ты сама испорченная! -- вскричал Николай и быстро встал,
намереваясь уйти.
-- Постой, -- мягко взяла она его за руку. -- Не сердись.
Николай не ушел, но сидел молча, -- рассказывать больше не
стал.
-- Что ты читаешь? -- спросил он, заметив лежавшую на столе
книжку с розовой закладкой.
Она подала ему небольшой томик каких-то рассказов и, как бы
извиняясь, заметила:
-- Это -- еще из маминых. У нас трудно хорошую книгу
достать.
-- Хочешь, я принесу тебе? -- предложил Николай.
-- Хорошо, принеси, но только не революционную.
-- Как ты предубеждена, Эмма, -- засмеялся он.
-- Не предубеждена, а не люблю скучных книг. Да и мама будет
недовольна.
-- Я принесу не скучную, а уж относительно мамы -- ладь
сама, как знаешь, кажется, ты ведь уж не ребенок.
Он встал и добавил:
-- Ну, а теперь я пойду.
-- Куда ты пойдешь? -- остановила его Эмма. -- Смотри, какая
темнота. -- Ты по здешним горам и дороги не найдешь. Ложись у
нас. Я тебе постелю на веранде.
Подумав немного, Николай согласился, но предупредил, что
чуть-свет уйдет, так как должен быть на утренней поверке.
-- Ты придешь, конечно, к нам на праздник? -- спросила Эмма,
проводив его на веранду.
-- Приду, если ты не имеешь ничего против.
-- Не имею, -- улыбнулась она, -- хотя ты и большевик.
Она повернулась к выходу.
-- Эмма! -- сказал вдруг что-то вспоминая Николай. -- А где
твой отчим, Вячеслав Борисович?
При свете колеблющегося пламени ему показалось, что она
чуть-чуть вздрогнула. "Сыро... -- мелькнула у него мысль. --
Какое на ней легонькое платьице!"
-- Он... уехал. Он скоро вернется, -- торопливо проговорила
Эмма и вышла.
Николай остался один. Раздевшись, бросился в постель и
спокойно думал о чем-то, докуривая папиросу. Но вскоре глаза
его отяжелели, сомкнулись, и он крепко заснул, держа окурок в
руках.
VI.
Ночь была светлая, лунная. Сергей сидел в караульном
помещении, -- он был разводящим. Посматривал валявшийся на
столике гарнизонный устав, изредка поглядывая на стенные часы.
-- Сколько времени? -- спросил его, встряхиваясь от
невольной дремоты, караульный начальник.
... Je m'etais
retourne vers Gerard et je vis que ses levres tremblaient.
—Allons-nous en, fit-il. J'ai besoin de respirer un autre air.
Sitot dehors il s'excusa de ne pouvoir nous accompagner: il connaissait
quelqu'un dans les environs, dont il voulait aller prendre des
nouvelles. Comprenant au ton de sa voix qu'il serait indiscret de le
suivre, nous rentrames seuls, Jammes et moi, a La R. ou Gerard nous
rejoignit dans la soiree.
—Cher ami, lui dit bientot Jammes, apprenez que je suis resolu a ne
plus raconter la moindre histoire, que vous ne nous ayez sorti celle
qu'on voit qui vous tient au coeur.
Or les recits de Jammes faisaient les delices de nos veillees.
—Je vous raconterais volontiers le roman dont la maison que vous vites
tantot fut le theatre, commenca Gerard, mais outre que je ne sus le
decouvrir, ou le reconstituer, qu'en depouillant chaque evenement de
l'attrait enigmatique dont ma curiosite le revetait naguere ...
—Apportez a votre recit tout le desordre, qu'il vous plaira, reprit
Jammes.
—Pourquoi chercher a recomposer les faits selon leur ordre
chronologique, dis-je; que ne nous les presentez-vous comme vous les avez
decouverts?
—Vous permettrez alors que je parle beaucoup de moi, dit Gerard.
—Chacun de nous fait-il jamais rien d'autre! repartit Jammes...
