крытии, не для того, чтобы предаваться сентиментальнымвоспоминаниям о каких-то там малышах-замарашках, копошащихся на пляже, гдетут и там валяются крышки от бутылок и палочки от ..
Ему вдруг стало стыдно:стоило ли туда идти? Там не найдешь работы. Вместо того чтобы направиться кшахтным постройкам, он взобра..
А что? - спрашивая, он уже догадывался,что услышит в ответ. - Он уехал, Ллойд. Его нет уже тридцать два дня. Я не знаю, что мнеделать...
... Когда я окончательно пришел к такому решению, тоска по
родному краю внезапно усилилась до такой степени, что я не мог дождаться
отъезда. И я отложил полную ликвидацию моего предприятия до поры до времени
и сломя голову поехал с порядочным запасом денег в бумажнике пожить в
Германии временно, хоть с полгода.
А пробыл я там всего три недели... И если бы я замешкался еще на день,
то прокурор засадил бы меня там лет на пять. Это и был тот скандал, о
котором я упоминал выше. О нем в свое время писалось во всех берлинских
листках, и моя высоконравственная родня видела свое почтенное имя
напечатанным самым жирным шрифтом на их страницах. Я никогда не забуду
своего последнего собеседования по этому поводу с моим братом. (Бедняга
служит по духовному ведомству. Он - старший советник консистории!). Если бы
вы могли видеть его физиономию, когда я с самым безобидным видом уверял его,
что девочкам было по меньшей мере 11 или даже 12 лет... И чем более старался
я оправдаться перед ним, тем более впутывался. Когда же я сказал ему, что
это, в сущности, вовсе уж не так худо и что у нас в стране предпочитают даже
восьмилетних, он схватил себя за голову и вскрикнул: "Молчи, несчастный
брат, молчи! Мой взор видит тебя гибнущим в бездне нечестивого тления!" Три
года после того он негодовал на меня, и я добился примирения с ним только
тем, что завещал каждому из его одиннадцати детей по 50 000 марок, а кроме
того, стал посылать каждый месяц довольно солидную сумму для его сыновей. За
это он теперь поминает меня каждое воскресенье в своей молитве. Каждый раз,
когда я ему пишу, я не упускаю случая сообщить ему, что еще одна особа в
здешнем селении достигла подходящего возраста - и поэтому была взыскана моим
благоволением. Пусть его молится за старого грешника. Авось я исправлюсь...
Однажды он писал мне, что он все время борется с своей совестью: может ли он
принимать деньги от такого неисправимого человека, как я? Очень часто он уже
был близок к тому, чтобы отказаться от них, и только снисхождение и
сострадание к единственному брату все-таки побуждали его принимать от меня
дары...
