Моя мать училась и работала на большом новом заводе, вокруг которого
раскинулись дремучие леса.
На нашем дворе, в шестнадцатой квартире, жила девочка, звали ее Феня.
Раньше ее отец был кочегаром, но потом тут же на курсах при заводе он
выучился и стал летчиком.
Однажды, когда Феня стояла во дворе и, задрав голову, смотрела в небо,
на нее напал незнакомый вор-мальчишка и вырвал из ее рук конфету.
Я в это время сидел на крыше дровяного сарая и смотрел на запад, где за
рекой Кальвой, как говорят, на сухих торфяных болотах, горел вспыхнувший
позавчера лес.
То ли солнечный свет был слишком ярок, то ли пожар уже стих, но огня я
не увидел, а разглядел только слабое облачко белесоватого дыма, едкий запах
которого доносился к нам в поселок и мешал сегодня ночью людям спать.
Услыхав жалобный Фенин крик, я, как ворон, слетел с крыши и вцепился
сзади в спину мальчишки.
Он взвыл от страха. Выплюнул уже засунутую в рот конфету и, ударив меня
в грудь локтем, умчался прочь.
Я сказал Фене, чтобы она не орала, и строго-настрого запретил ей
поднимать с земли конфету. Потому что если все люди будут подъедать уже
обсосанные кем-то конфеты, то толку из этого получится мало.
Но чтобы даром добро не пропадало, мы подманили серого кутенка Брутика
и запихали ему конфету в пасть. Он сначала пищал и вырывался: должно быть,
думал, что суют чурку или камень. Но когда раскусил, то весь затрясся,
задергался и стал нас хватать за ноги, чтобы дали ему еще.
- Я бы попросила у мамы другую, - задумчиво сказала Феня, - только мама
сегодня сердитая, и она, пожалуй, не даст.
- Должна дать, - решил я. - Пойдем к ней вместе. Я расскажу, как было
дело, и она над тобой, наверное, сжалится.
Тут мы взялись за руки и пошли к тому корпусу, где была шестнадцатая
квартира. А когда мы переходили по доске канаву, ту, что разрыли
водопроводчики, то я крепко держал Феню за воротник, потому что было ей
тогда года четыре, ну может быть, пять, а мне уже давно пошел двенадцатый.
Мы поднялись на самый верх и тут увидели, что следом за нами по
лестнице пыхтит и карабкается хитрый Брутик.
x x x
Дверь в квартиру была не заперта, и едва мы вошли, как Фенина мать
бросилась к дочке навстречу. Лицо ее было заплакано. В руке она держала
голубой шарф и кожаную сумочку.
- Горе ты мое горькое! - воскликнула она, подхватывая Феню на руки.
...
С.: Ты пишешь статью! Это весьма нелогично, после всего сказанного.
В.: Кому нужна логика? Только занудам и доктринерам, которые дотошно
доводят свои принципы до печального воплощения, практического применения, что
есть reductio ad absurdum2. Но только не мне. Над дверью моего кабинета
следует, по примеру Эмерсона3, выбить надпись "Прихоть". Кроме того, моя статья
содержит крайне здравое и ценное предупреждение. Если к нему прислушаются, в
Искусстве может наступить новое Возрождение.
С.: И какова же тема твоей статьи?
В.: Я собираюсь озаглавить ее "Протест против упадка искусства лжи".
С.: Лжи! Мне всегда казалось, что наши политики пекутся об этой традиции.
В.: Уверяю, что ты ошибаешься. Они никогда не поднимаются выше искажения
фактов, и вдобавок еще опускаются до доказательств, обсуждений и споров. Сколь
непохоже на истинного лжеца с его откровенными, бесстрашными заявлениями, его
превосходной безответственностью и здоровым, врожденным презрением к
доказательствам любого толка! Красивая ложь есть не что иное, как доказательство
в себе. Если у человека настолько отсутсвует воображение, что он подкрепляет
ложь доказательствами, то он с тем же успехом мог бы сказать и правду. Нет,
политики не подходят. Адвокаты в чем-то приемлемы. Они окутаны мантией
софистов. Их поддельное рвение и деланое красноречие восхитительны. Они могут
выдать дурное за доброе, будто их только что выпустили из Леонтийских школ. Им
иногда удается вырвать у прохладно настроенного суда присяжных желанный
оправдательный вердикт для своих клиентов, даже когда те, как это зачастую
случается, со всей очевидностью невиновны. Но они сильно стеснены прозой жизни и
не стесняются ссылаться на прецеденты. Несмотря на все их усилия, правда вечно
вылезает наружу. Даже газеты - и те деградируют. Их достоверность ощущается даже
при беглом прочтении. И все происходящее, к тому же, совершенно нечитаемо. Мало
что можно сказать в защиту адвокатов и журналистов...
