...
Ибо в самые великие мгновения для трагедии Фридриха Ницше ни зрителей,
ни слушателей, ни свидетелей в немецком мире нет. Вначале, пока он говорит с
профессорской кафедры и сияние Вагнера бросает на него отраженный свет, его
речь еще возбуждает некоторое внимание. Но чем более он углубляется в самого
себя, чем глубже он проникает в эпоху, тем слабее становится отзвук на его
речь. Один за другим в смятеньи встают друзья и враги во время его
героического монолога, испуганные возрастающим пылом его экстазов, и он
остается на сцене своей судьбы в убийственном одиночестве. Беспокойство
овладевает трагическим актером, замечающим, что он говорит в пустоту; он
повышает голос, он кричит, жестикулирует с удвоенной энергией, - лишь бы
возбудить отклик или хотя бы крик возмущения. Он присоединяет к своей речи
музыку, манящую, пьянящую, дионисийскую музыку, - но никто уже не слушает
его. Он превращает свою трагедию в арлекинаду, смеется язвительным,
насильственным смехом, принуждает свои фразы кувыркаться и совершать
акробатические salto mortale, - чтобы вымученной гримасой привлечь
слушателей к ужасному смыслу представления, - но никто не аплодирует ему. И
вот он придумывает танец, танец среди мечей; израненный, истерзанный,
обливаясь кровью, он показывает миру свое новое, смертоносное искусство, -
никто не понимает значения этих рыдающих шуток, никто не подозревает
смертельной страсти в этой наигранной легкости. Без слушателей, без отклика
доигрывает он перед пустыми стульями самую потрясающую драму человеческого
духа, какая была показана нашему веку упадка. Никто не обратил к нему
равнодушного взора, когда в последний раз бурно вознесся словно на стальном
острие великолепный вихрь его мысли - вознесся и упал на землю в последнем
экстазе: "перед лицом бессмертия бездыханный".
В эт..
