Жалея, что он огорчил девушку, Пьер продолжал смотреть на нее с такой
нежностью, словно он был ее старшим братом. Пьеру недавно исполнилось
тридцать лет...
Вдруг Симон заметил соседа, сынишку одной вдовы, который тоже всегда бывал вдвоем с матерью:
— Вот и у тебя нет папы.
&..
А
теперь слушай меня внимательно, - Хеддон понизил голос. - Когда я готовил
операцию с иконой, я на три дня остановился в отеле "Спаниш-бей". Это в
Парадиз-Сити. Чертовски дорогой отель, Лу...
- Он Командир, капитан. Их дело военное. И куда какая дорога идет,
он лучше знает. На это у них план... карты. А ты: коммунизм, коммунизм... А
в голове, поди-ка, один ветер.
- Няня! - укоризненно останавливает старуху Максимов.
Женя дипломатично вмешивается:
- Папа, скоро каникулы, и мы устроим у нас веселую елку.
- Очень жаль, что меня на этой елке не будет. Через час-полтора я
уезжаю в далекую командировку.
На лице Нины испуг. Лицо няньки настороженно. Женя растеряна. А Саша,
прямо глядя отцу в глаза, показывает рукой на карту Финляндии, висящую на
стене:
- Папа, неправда! Ты с батареей уходишь туда... на фронт...
Глухо ударяется в окно снежок.
Нянька оборачивается и всплескивает руками:
- Это что же такое? Нет! Людям на свете покоя нету!
Входит доктор Колокольчиков. Отряхиваясь от снега, он говорит:
- Прошу извинения, но во дворе не стихает бой, и к вам пробраться можно
только на бронемашине.
Нянька показывает на Сашу:
- Вот, батюшка, у него температура.
- У каждого человека температура.
- У него сто градусов температура, - говорит Женя.
- Это не у каждого, - соглашается доктор.
- Они, батюшка, затеяли войну, - объясняет нянька, - скачут по
сугробам. Ну, вот где-то он и схватил себе простуду.
- Он схватил простуду или она его схватила, это мы сейчас разберемся.
Доктор подходит к Саше, который хмуро стоит возле своих оловянных
солдатиков:
- Молодой человек, у тебя что?
Саша показывает на солдат:
- У меня армия.
- Да. Но ты болен.
- Я командир дивизии.
- Следовательно, вы... вы генерал. - Доктор отыскивает Сашин пульс. -
Генерал должен лечь в лазарет. У генерала высокая температура.
Он уводит Сашу в его комнату. За ними идет нянька. Максимов
поворачивается к Нине:
- Ты обиделась?
- Ты уезжаешь. Почему ты смеешься?
- Чтобы ты не плакала.
- Я не буду. Была Монголия. Была Польша... Мы привыкли.
В дверь стучат, и у порога останавливается осыпанный снегом мальчик в
пальто, перетянутом ремнем.
...
Шел дождь унылый, вялый,
И маятник стучал,
И я душой усталой
Себя не различал.
У Верлэна есть стих: "La Dame-souris trotte dans le bleu crepuscule du
soir" * {7} (Дама-мышь семенит в голубизне вечерних сумерек. *Здесь и далее
кроме особо оговоренного - перевод с французского).
И это стихотворение написано Верлэном тоже ночью, во время бессонницы,
в тюрьме.
Там, где прекращается непрерывность аполлинического сна и наступает
свойственное бессоннице горестное замедление жизни, поэт чувствует близкое и
ускользающее присутствие мыши.
Сновидению противуполагается здесь бессонница. И во время бессонницы,
как маленькая трещинка в светлом и стройном Аполлоновом мире появляется
мышь.
Присутствие мыши еле уловимо и с первого взгляда кажется случайным и
неважным. Во время бессонницы, когда напряженное ухо более чутко
прислушивается к малейшим шумам ночи, так естественно слышать тонкий писк,
шорох и беготню мышей.
Но вот их таинственность неожиданно подчеркивается тем непобедимым,
священным ужасом, который во многих вызывается одним присутствием мыши.
Страх мышей представляет одну из удивительнейших загадок человеческой души.
Этот ужас реально связывает нашу душу с какими-то древними и темными
счетами, память о которых сохранилась лишь в виде почти стертого, пойти
потерявшего смысл символа.
Трудно определить и выяснить характер этого аполлинийского ужаса мыши:
он не основан ни на чем реальном, ни на чем разумном. В нем нет ни сознания
опасности, ни отвращения к безобразию формы. Мышь не безобразна, не во
внешности ее лежит источник ужаса. Те, кто подвержены этому аполлинийскому
страху, не успевают различить ее наружности...
